Язык древнее времени и является его хранилищем бродский

Язык поэзии Бродского. Взаимосвязь времени и языка

Язык превыше всего. Он не подвластен смерти. Язык – это то, что остается после смерти человека (поэта):

Но почему язык так способен противостоять смерти, разрушению, т.е., в конечном счете, времени, его разрушающему потоку?

Для И. Бродского язык тоже судьба. И как нельзя сказать, что будет через секунду, так и поэт, «начиная стихотворение, не знает, чем оно закончится» (см. выше). Но соприродность языка и времени не только в этом. Отметим, что синонимом слова «судьба» является слово «рок», и обратимся теперь к другому русскому философу и богослову О. П. Флоренскому: «Самое слово «рок» имеет смысл темпоральный. У некоторых славянских племен оно прямо обозначает «год», «лето». В чешском языке, среди прочих значений, оно имеет и значение «определенного времени», «срока». Точно так же русское «с-рок» сохранило темпоральное значение своей основы «рок»: а в современном значении – это судьба.

Но самое главное – это то, что в самих стихах, т.е. там, где максимальный диктат языка, нет у И. Бродского утверждения, что язык выше Бога. Сам язык не позволяет поэту сказать такое. Происходит как раз наоборот:

Рассмотрев взаимосвязь времени и языка, можно сказать, что для И. Бродского эти две категории являются как бы двумя полюсами одного целого явления. Полюс времени заряжен отрицательно, отсюда такое разрушительное действие времени. Чтобы остановить эту разрушительную силу, нужно поменять минус на плюс, «реорганизовать время». В реальной действительности сделать такую реорганизацию невозможно. Это возможно только в действительности идеальной, т.е. с помощью языка. И все творчество И. Бродского можно назвать борьбой с разрушительной стихией времени (равно как и с разрушительной стихией пространства) посредством языка, посредством поэтического творчества. Это то, что Чеслав Милош назвал «борьбой с удушьем».

Таким образом, вода, аккумулируя время, сама становится этим временем. Или можно сказать, что вода – это форма, а время – содержание. Только в данном случае будет явный примат содержания над формой, а точнее, уже не отличить их друг от друга.

Отождествление Духа Божия, т.е. третьей ипостаси Бога со Временем, конечно, с точки зрения богословия есть совершеннейшая ересь, но для поэтики И. Бродского это очень характерно. Несмотря на библейскую основу, такое утверждение показывает скорее языческий взгляд на Время. Очень наглядны в этом отношении следующие строки:

Здесь время «выходит из волн» (а мы уже знаем, как оно туда попало) в день Рождества – великого христианского праздника, но выходит оно, как языческая богиня. Перед нами рождение Афродиты.

Читайте также другие статьи о жизни и творчестве И. Бродского:

Источник

Язык древнее времени и является его хранилищем бродский

«В начале было слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоан. 1, 1).

Так утешает язык певца,
превосходя самоё природу,
свои окончания без конца
по падежу, по числу, по роду
меняя, Бог знает кому в угоду,
глядя в воду глазами пловца.

(II, 22).

Таким образом, мы наблюдаем действительно тождество: язык (речь, слово)

Языковая выучка холода («вложил перо») сохраняется у поэта и «после смерти». «Цинковые волны», научившие рифмам, не дают сбоя и в «нигде». Поэзия осталась, поэтому «… Голос / старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла» (II, 402). Сам визг не фиксируется языком. Не визг, а «тихотворение»:

… Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.

(II, 415).

2. «Время выходит из волн…»

Ранее мы установили соприродность языка и времени, времени и воды. Через эту соприродность можно установить мифическую теогонию языка. Было показано этимологическое родство слов «речь» и «рок». Это выводит язык на склоны олимпийского пантеона, то есть в сферу античных богов. Но этого мало. Почему язык стремится «к тому началу, в котором было Слово»? Почему в языковом мифе столь велик христианский элемент? Конечно, из постоянного соблазна приравнять слово и Слово. Но это, так сказать, общее место для поэзии вообще. В этом её взлёты и падения. В языковом мифе И. Бродского есть причины более тонкого характера.

Отождествление Духа Божия, то есть третьей ипостаси Бога со временем, конечно, с точки зрения христианства есть полный абсурд, но для поэтики И. Бродского это характерно. Несмотря на библейскую основу, такое утверждение показывает скорее языческий взгляд на время. Очень показательны в этом отношении строки из «рождественского стихотворения» «Лагуна» (II, 318):

3. «Бог сохраняет всё; особенно слова…»

Но всё же более органичен для такого языкового мироощущения русский язык. Говоря о Достоевском, Иосиф Бродский отрефлектировал свой языковый миф: «Прирожденный метафизик, Достоевский инстинктивно понимал: для того, чтобы исследовать бесконечность, будь то бесконечность религиозная или бесконечность человеческой души, нет орудия более дальнобойного, нежели его в высшей степени флективный, со спиральными витками синтаксиса, родной язык. Его искусство было каким угодно, но не миметическим: оно не подражало действительности, оно её создавало… » (5, 196).

А оригинален ли этот языковый миф? Чего в нем больше: новизны или традиционности? Надо признать, что Иосиф Бродский не первооткрыватель в подобном отношении к языку. Генеалогию можно проследить с античных времен: Платон, Аристотель, У. Оккама, Н. Кузанский, Дж. Вико, Дж. Локк, Ф. Бекон, Г. Лейбниц, В. фон Гумбольдт, М. Хайдеггер, а в русской традиции: о. Павел Флоренский, о. Сергий Булгаков, А. Ф. Лосев. Философско-лингвистические работы этих мыслителей складываются в общее (не говорим единое) онтологическое учение о языке.

Иосиф Бродский специально не занимался философско-лингвистическими штудиями, но в общем с работами Гумбольдта, Хайдеггера и, по словам Д. Ахапкина, [18] Уорфа был знаком. Конечно, не теории оказали влияние на формирование языкового мифа И. Бродского. Но они были тем культурологическим полем или средой, которая способствует, пусть и не напрямую, развитию собственных интуиций, которые находятся в рамках этого «силового» поля.

Но, быть может, от полного отчаяния удерживает ещё что-то? В первой и второй главе мы показали, что подлинное преодоление времени и пространства, враждебных человеку, осуществляется на путях преображения, когда и время и пространство входят в сферу священного, то есть, как мы определили, входят в иконотопос. Иосиф Бродский интуитивно и подспудно ощущал истинность такого преодоления небытия. Не принимал, но ощущал, поэтому и обращался постоянно к рождественской теме.

То же самое с языком. Так же подспудно он ощущал истинную иерархию языка и Бога. Порой это выговаривалось (проговаривалось) напрямую. Так, в интервью Н. Горбаневской Иосиф Бродский сказал: «Язык, который нам дан, он таков, что мы оказываемся в положении детей, получивших дар. Дар, как правило, всегда меньше Дарителя, и это указывает на природу языка». [26] Здесь явно поэт говорит, что язык нам дарован Богом, дарован как откровение, как чудо. Это тот талант, который нельзя зарывать в землю, так как потом взыщется. И что это, как не «диктат языка»?

И в самих стихах, то есть там, где царит максимальный «диктат языка», поэт тоже порой проговаривается:

Роднит поэтов и ощущение времени. Н. Струве в своём исследовании пишет: «Мало кто, как Мандельштам, воспринимал с такою силой амбивалентность времени; мало кто так ясно видел катастрофическую его сторону, мало кто с таким пылом пытался противоборствовать этой катастрофичности». [30]

Именно этого радостного понимания и принятия искупления Христа как краеугольного камня искусства и жизни у И. Бродского не было, хотя, ещё раз повторим, порой он очень близко подходит к этому пределу.

Итак, для И. Бродского не Бог, а язык становится онтологической, аксиологической и сотериологической основой бытия. Поэт, выполняя «диктат» языка, облекает всё сущее в языковое тело, тем самым избавляет его от тупиковости, косности пространства и от разрушительного действия времени. Подлинная жизнь возможна лишь в форме языка, в форме слова. Разницы между Логосом и логосом в «языковом мифе» И. Бродского нет. Но вне этого мифа есть. Поэтому трагизм мировосприятия сохраняется, так как в реальности слово не в состоянии отменить вовлечённость человека в поток распада и разрушения. Каждое стихотворение есть вхождение в «языковой миф», где спасение есть, но точка в конце каждого стихотворения ввергает человека в «хронотоп смерти».

Источник

Язык древнее времени и является его хранилищем бродский

Я очень люблю читать Бродского. Во многом потому, что он обладал невероятным талантом чувствовать время. Тонкое чувство времени, слух на время кажется мне самым важным, необходимым качеством для поэта, для писателя, таким же, как музыкальный слух для музыканта. Если нет чувства времени, то текста не получится.

«Время, которое нетерпимо
К храбрости и невинности
И быстро остывает
К физической красоте,

Боготворит язык и прощает
Всех, кем он жив;
Прощает трусость, тщеславие,
Венчает их головы лавром.
(Подстрочный перевод)

Я помню, как я сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочел, наполовину сомневаясь, не сыграло ли со мной шутку мое знание языка. У меня там был здоровенный кирпич англо-русского словаря, и я снова и снова листал его, проверяя каждое слово, каждый оттенок, надеясь, что он сможет избавить меня от того смысла, который взирал на меня со страницы. Полагаю, я просто отказывался верить, что еще в 1939 году английский поэт сказал: «Время. боготворит язык», — и тем не менее мир вокруг остался прежним.

Но на этот раз словарь не победил меня. Оден действительно сказал, что время (вообще, а не конкретное время) боготворит язык, и ход мыслей, которому это утверждение дало толчок, продолжается во мне по сей день. Ибо «обожествление» — это отношение меньшего к большему. Если время боготворит язык, это означает, что язык больше, или старше, чем время, которое, в свою очередь, старше и больше пространства. Так меня учили, и я действительно так чувствовал. Так что, если время — которое синонимично, нет, даже вбирает в себя божество — боготворит язык, откуда тогда происходит язык? Ибо дар всегда меньше дарителя. И не является ли тогда язык хранилищем времени? И не поэтому ли время его боготворит? И не является ли песня, или стихотворение, и даже сама речь с ее цезурами, паузами, спондеями и т. д. игрой, в которую язык играет, чтобы реструктурировать время? И не являются ли те, кем «жив» язык, теми, кем живо и время? И если время «прощает» их, делает ли оно это из великодушия или по необходимости? И вообще, не является ли великодушие необходимостью?

Несмотря на краткость и горизонтальность, эти строчки казались мне немыслимой вертикалью. Они были также очень непринужденные, почти болтливые: метафизика в обличии здравого смысла, здравый смысл в обличии детских стишков. Само число этих обличий сообщало мне, что такое язык, и я понял, что читаю поэта, который говорит правду — или через которого правда становится слышимой».

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Оцените автора
( Пока оценок нет )
Как переводится?
Adblock
detector